Bitter Tears: Emotions in Texts by and about Maksim Gor’kii

Daniel A. Brooks


Slavic and East European Journal, vol. 62, no.4 (Winter 2018), pp. 706–726


This article considers the function of tears and crying in the “biographical legend” of Maksim Gor’kii. His Nietzschean sympathies notwithstanding, Gor’kii was widely acknowledged to be a weepy individual, and many memoirists discuss moments when Gor’kii cried in their presence. Among Gor’kii’s contemporaries, discussions (often politically charged) of these tears tend to focus on whether or not they were genuine. Reddy frames emotives not as in/authentic but rather as “instruments for directly changing, building, hiding, intensifying emotions” that seek to foster change in the self and in the world. This article suggests that Gor’kii used tears and emotional utterances as a means of testing himself, assessing the meaning of (his) art, and forging affective communities with others. References to tears in Gor’kii’s Childhood are used to demonstrate the Zarathustran mettle of his autobiographical protagonist and undo sentimental(ist) tropes about the peasantry in Russian literature, while establishing a Nietzschean bifurcation of undesirable “pity” and heroic “sympathy.” In his sketch “Lev Tolstoi,” tears and emotives emerge as tools for assessing and formulating Gor’kii’s Oedipal relationship with his surrogate father figure. Memoirs about Gor’kii are more varied. Vladislav Khodasevich initiated the memoiristic trend of discussing when and why Gor’kii cried. Khodasevich treats Gor’kii’s tears as authentic (if laughably indiscriminate), but fails to note how much tears and other sentimental gestures multiply around him—a sign of their efficacy in transforming the world. Nina Berberova, however, observes this tendency and finds much to criticize in it: having elicited Gor’kii’s tears became a ubiquitous and thus meaningless commodity in the Soviet literary process, which is to blame for the narrowly hagiographic image of Gor’kii in Soviet culture—a result for which Gor’kii shoulders some of the blame. On the other hand, Kornei Chukovskii’s memoir of Gor’kii puts the author’s weepiness in a more positive light. His text mirrors (and references) Gor’kii’s own treatment of Tolstoi, and establishes a sentimental genealogy of surrogate “orphanhood” on which Chukovskii could rely during politically dangerous moments in Soviet history. In sum, the article argues for a more nuanced relationship between seemingly contradictory aspects of Gor’kii’s aggregate personality, and suggests that his tears might be better read not as symptoms of his personal shortcomings but rather as artifacts of interpersonal relations.


Горькие слёзы: Эмоции в произведениях написанных Маскимом Горьким и о Максиме Горьком

Даниэль Брукс

Статья исследует функцию слез и плача в «биографической легенде» Максима Горького. Не смотря на свою ницшеанскую репутацию, Горький широко считался слезливым человеком, и многие мемуаристы обсуждают те случаи, когда Горький рыдал перед ними. Среди современников Горького, споры (часто имеющие политическую окраску) об этих слезах часто основаны на одной теме: искренние ли его слезы? Таких вопросов настоящая статья стремится избегать. Автор применяет принцип «эмотив», разработанный историком Уильямом Редди, чтобы теоретизировать причины и следствия эмоциональных высказываний. Теория Редди не считает эмотивы верными или неверными, а скорее «способами непосредственно изменения, развития, сокрытия, или интенсификации эмоций,» которые стремятся преобразить и самость и мир. Опираясь на теорию эмотивов, настоящая статья утверждает, что Горький использовал слезы и эмоциональные высказывания способом проверить себя, оценивать значение искусство (свое и других), и содействовать аффективные сообщества. Ссылки на слезы в полу-автобиографическом «Детстве» Горького отражают ницшеанский характер героя, уничтожают сентиментальные (и в эмоциональном и в литературно-историческом смысле) клише о крестьянстве, и показывают границу между нежеланным «сожалением» и храбрым «состраданием» (по словам Ницше). В очерке «Лев Толстой», слезы и эмотивы становятся способами проверять и разрабатывать эдиповые отношения между Горьким и как бы отцом Львом Толстым. Мемуары написаны о Горьком многообразные. Владислав Ходасевич первый пишет с критической точки зрения о том, когда и почему Горький плакал, считая его слезы искренними (хотя огульными). Но Ходасевич не замечает, насколько широко горьковские слезы и эмоциональные выражения распространяются в жестах и словах тех, с кем Горький общается—т. е. не замечает признак успеха таких слез в процессе преобразования мира. Нина Берберова описывает ту самую сентиментальную тенденцию в русской мемуаристике о Горьком, и находит в ней много нежелательного. Вызывание слез у Горького, и воспроизведение таких «крокодильих» слез в себе, довольно широко распространяется в воспоминаниях, что и слезы, и самый мемуарист, и даже образ Горького все обесцениваются. С другой стороны, воспоминания Корнея Чуковского относятся к слезливости Горького по другому. Чуковский отражает (и цитирует) горьковские отношения к Толстому, и при этом вписывает себя в сентиментальную генеалогию «сиротства», на которую он опирался после смерти Горького. В сумме, статья выступает за более разнообразную концепцию как бы противоречивых качеств личности Горького, и предлагает, что лучше считать его слезы не симптомами личных недостаток или доказательство лицемерии, а скорее средствами горьковских межличностных отношений.


Daniel Brooks is Visiting Assistant Professor of Russian at Franklin & Marshall College. His areas of interest include the Russian Silver Age, auto/biography and memoir, literary criticism, visual arts (especially portraiture), and emotion studies. He has published on Aleksandr Blok and commodity fetishization, and on the life-creative poetics of Vladislav Khodasevich’s memoir Necropolis. He is working on a book manuscript concerning the genesis and development of the literary portrait in Russian culture.